Научно-Исследовательский Институт
Медитативных практик и
Синергийной антропологии.
Шалом Михайлович Тараканов

Люби Себя

Восьмое марта над Владивостоком стояло сырое, в тумане. Туман этот тёк с моря, обволакивал сопки, затекал в трюмы порта, в форточки коммунальных квартир на Светланской, в души. Женщины, пахнущие духами и мокрыми пальто, несли в пакетах тюльпаны, желтые, как цыплята, и отчаянно хрупкие среди ржавых кранов и бетонных плит.

Она, с глазами цвета залива в шторм, шла по набережной. Шла быстро, чтобы не замерзнуть, чтобы ветер с моря не выдул остатки праздничного настроения, которого не было. «Сегодня праздник, женский день, - думала она, стуча каблуками по мокрому асфальту, где отражались вывески кафе «Бистро́» и «Суши Вёсла». - А кто меня поздравил? Никто. Как обычно». Мысль эта была привычной, как шум прибоя, и такой же бесконечной.

Она была не страшная. Даже красива той особенной, зрелой красотой, которую город вытачивает из женщин морским ветром и туманами, - четкая линия скул, твердый шаг, но в глубине глаз - незамерзающая, тревожная влажность. Молода еще. В чём причина?

В витрине стоматологии, где за стеклом белел безликий гипсовый череп, увидела свое отражение. И ответила сама себе: «Слишком разборчива. Вижу за километр недостатки каждого. Этот мал ростом, этот - менеджер по наливу пива в кеги, у этого интеллект на уровне приложения «Тындекс» на телефоне, да еще и пьет этот самый кег, кажется, без остановки». Она усмехнулась. Разборчивая невеста у разбитого корыта. Невестой себя уже не назовешь, корыто - вот оно, городское, полное ледяной воды и отражений.

И тут, как сквозь туман, - заметила.

У самой кромки гранита, где волны лизали камень, стояла девочка. Лет семи. В розовой, не по погоде, курточке. Девочка смотрела не на море, а вниз, в щель между плитами. И плакала. Не навзрыд, а тихо, по-взрослому, с какой-то обреченной безнадежностью. Роняла слезы прямо в туман, и они терялись в соленой взвеси.

- Ты чего? - спросила женщина, остановившись. Вопрос прозвучал грубее, чем хотелось, пропитанный собственным одиночеством.

- Утонул, - еле выговорила девочка, шмыгнув носом. - Ключик. От дома. Маленький такой. Я с ним играла, а он - бульк. Прямо в щелку. А там море.

Женщина наклонилась. В щели, меж гранитных плит, чернела вода. Соленая, как и слезы девочки. Достать ключ было невозможно, разве что ломать набережную. Девочка смотрела на нее с той последней надеждой, которая бывает только у детей и у очень одиноких женщин, ждущих чуда восьмого марта.

- Меня теперь мама не пустит, - прошептала девочка. - Скажет, опять ты, Лиза, растеряша. А я не растеряша. Я просто играла.

И в этот момент, глядя на черную воду в щели, на девочку, на туман, разрываемый криками чаек, женщина вдруг почувствовала, как время вокруг перестало быть резиновым, ватным, каким было минуту назад. Оно потекло иначе. Медленно. Тягуче. Где-то внизу, в животе, словно качнулся маятник.

Вчера была в гостях у подруги, которая вернулась из Китая, из даосских монастырей Уданшаня. Подруга говорила странно, намеками, больше показывая, чем рассказывая. Она учила ее дышать. «Представь, что ты - сопка, - говорила подруга, глядя сквозь стену куда-то в сторону островов. - Сопка не бежит за ветром. Ветер дует, а сопка стоит. Она внутри себя дышит. Глубоко. Корнями в землю, а вершиной в небо. Время уходит в землю, как вода в песок. И ты становишься - здесь».

Женщина тогда не поняла, посмеялась. А сейчас, стоя на ветру, глядя на детское горе, она вдруг сделала это. Опустила пятки в мокрые туфли, представила, что они - корни, врастают в бетон, в гранит, в сопку, на которой стоит город. Выдохнула медленно, как учила подруга, и почувствовала, как уходит суета, уходят мысли о празднике, о мужиках «мелких и пьющих», уходит само время. Осталось только море, туман, плачущая девочка и она, стоящая здесь, сейчас. В центре мира.

И тогда увидела.

Прямо у своих ног, на мокром граните, рядом с ее правой туфлёй-лодочкой, лежал ключ. Старый, латунный, от советского еще почтового ящика, но это был ключ. Он просто лежал. Женщина нагнулась и подняла. Теплый, несмотря на сырость.

- На, - сказала она, протягивая ключ девочке. - Держи. Не тот, которым ты играла, но ключ. Это чтобы ты не плакала. Это подарок. От моря.

Девочка уставилась на ключ, потом на женщину. Слезы высохли на щеках, оставив соленые дорожки.

- А мама? - спросила девочка неуверенно.

- А маме скажешь, что море вернуло. Море сегодня женский день празднует, оно доброе, - ответила женщина.

Девочка сжала ключ в кулачке, улыбнулась, как солнце, прорвавшее туман, и побежала прочь, в розовой своей курточке, растворилась в серой мгле.

Женщина осталась одна. Ветер трепал полы ее пальто. Где-то внизу глухо бились волны. Она снова глубоко вздохнула, чувствуя, как пятки врастают в гранит, а макушка уходит в высокое, бледное небо. И одиночество вдруг перестало быть одиночеством. Оно превратилось в наполненность. Внутри была сопка, туман, море и этот миг.

А праздник? Праздник был. Просто он случился не с ней, а через нее. Для маленькой девочки в розовой куртке.

Она пошла дальше, вдоль набережной, но шаг стал другим - спокойным, мерным, как дыхание земли. И где-то глубоко, в самой сердцевине, глубже чем корни сопок, теплилось знание: жизнь течет сквозь тебя, а ты - стоишь. И в этом стоянии - вся соль, весь свет и вся правда, которая не зависит ни от восьмого марта, ни от мужского внимания. И она, Женщина, была сейчас самым внимательным и самым живым существом в этом туманном, соленом городе.

2014 © ЛюбиСебя.рф